Безупречность, огнедышащий голос и беспонтовый пирожок: 18 личностей Егора Летова
2026-02-21 08:08 Diff

#статьи

  • 19 фев 2024
  • 0

В его восемнадцати песнях.

Иллюстрация: rawpixel / freepik / Freepik / Pierre Chatel Innocenti / With love from Chile / Unsplash / Наталья Чумакова / Jerium / Отдел внутренних дел Октябрьского райисполкома г. Омска / Wikimedia Commons / Дима Руденок для Skillbox Media

16 лет назад не стало Егора Летова — лидера «Гражданской Обороны», главного панка на Руси, поэта и Человека. Он мог радикально изменить политические предпочтения, но остаться верным себе. Баловался цитатами и при этом делился уникальными смыслами. Ненавидел СССР и переосмысливал советское культурное наследие. В многогранном Летове было много личностей — о них мы и поговорим в нашей статье.

Разбираем Летова:

Подписывайтесь на телеграм-канал «Ты как?». В нём наши коллеги душевно и научно рассказывают о психологии и саморазвитии, а мы по выходным будем делиться там свежими подборками фильмов и музыки.

Егора Фёдоровича Летова можно назвать главным русским панком. Во-первых, он одним из первых в России стал исполнять панк-рок. Во-вторых, он и был самым настоящим панком: писал некоммерческую музыку, игнорировал качество записи, критиковал государство, громко кричал, выглядел заросшим, диким и провокационным.

При всенародной любви он так и не стал «попсой» — про Летова не снимают сериалы, его песни не поют на свадьбах, а портреты не печатают на картах Tinkoff.

Как и полагается панку, Летов всегда умел выразить презрение к обществу — в том числе девиантным поведением: «Я в лужу упал, чтоб не видеть ваш нет, / Но там отражаются ваши тела». Ну и, конечно, квинтэссенцией панк-месседжа стал припев одноимённой песни: «Пошли вы все на ***!»

Не меньшее презрение он, как ни странно, выражал и к самому панк-року. Шумные гитарные группы музыкант считал бездарными, особенно если сравнивать их с группами шестидесятых вроде Velvet Underground — они уже сделали то же самое, только лучше. Летов презирал и буйный образ жизни панков в духе Сида Вишеса: «Эта дрянь к панку отношения не имеет. Это просто гопота, идиоты, дураки». Так что западному панку Летов никогда не подражал.

Слушать «Гражданскую Оборону» нелегко, а подчас просто невыносимо. В девяностые зрелый Летов перешёл на относительно мягкий психоделический постпанк с элементами шугейза, но начинал он с панк-терроризма. Он играл настоящий нойз-рок, больно бьющий по ушам. Летов записывал очень грязный и кустарный звук в своей квартире в Омске, причём в некоторых альбомах сам исполнял партии каждого инструмента.

В сайд-проектах Летов и его соратники по «ГрОбу» увеличивали накал звуковых экспериментов. В альбоме «Коммунизма» «Веселящий газ» мелодии и риффы потонули в шумовых слоях гитар («Бери шинель (Like a Rolling Stone»), а местами песни превращались в откровенный нойз («Веселящий газ», «Вот», «Весна») и пространные полотна в духе конкретной музыки («Стачка шахтёров в Кузбассе»). Самая шокирующая запись — альбом «Гаубицы лейтенанта Гурубы» проекта «Цыганята и Я с Ильича», где, правда, пел не Летов, а Олег Манагер‎ Судаков‎. Это индастриал-запись с самым тяжёлым и грязным продакшеном в истории группы.

Когда Егору было восемь лет, старший брат Сергей привёз из новосибирского Академгородка, где тогда учился, записи The Beatles, The Who и Shocking Blue. Так началось увлечение Летова психоделическим роком. Всё Егорово детство Сергей, в будущем тоже известный музыкант, снабжал брата музыкой шестидесятых и семидесятых. Sex Pistols и другой панк Егор услышал намного позже — когда ему исполнилось 18.

Летов был музыкальным гиком высочайшего уровня и заставил пластинками всю квартиру. Он сам ходил по магазинам и просил друзей привозить пластинки из-за границы, а в неделю, по его словам, мог купить 50 пластинок. Коллекционировал он преимущественно всё тот же психоделический рок из шестидесятых. По его мнению, эпоха хиппи была временем музыкального взрыва: возьми любую пластинку, и она окажется крутой.

В интервью Летов дотошно перечислял своих любимых исполнителей, среди которых — сплошь группы шестидесятых: Love, 13th Floor Elevator, The Move, Ника Дрейка, St. John Green, Group 1850. Слушал он и андеграундных современников вроде японской группы Green Milk from the Planet Orange.

Свой стиль Летов называл «психоделический гаражный рок», и даже в его буйных панк-песнях восьмидесятых есть что-то трансцендентальное. По-настоящему любовь к музыке хиппи проявилась в девяностых, когда Летов распустил «ГрОб» и под именем «Егор и О****еневшие» выпустил два альбома чистой психоделики с гаражными гитарами, звучащими ну точно как в шестидесятые.

Песни Летова легко узнать по текстам. Он вертел словами как хотел, ставил в интуитивном порядке и изобретал словосочетания, которые до него в языке не встречались.

Мир песен Летова самодостаточный, замкнутый и абсурдный. Летов использовал странные сравнения: «Наше дело живое, юное, словно листва гробовая осенняя»‎. Игнорировал причинно-следственные связи и грамматическое согласование: «Я видел съехавшие крыши сапогом»‎. Обрывал фразы: «Туманный ёжик умирает под столом, / Он очень смотрит и желает поскорей»‎. Всё это должно было подчёркивать гротеск, нелепость и бессмысленность человеческого бытия.

Музыкант редко использовал глаголы и любил необычные прилагательные и наречия, описывал ими вещи и объекты так, как обычно не говорят. Вот пример из песни «И снова темно»: ‎

«Самодельный, глухой коридор,

Самовольный поход наугад,

Похотливо гнилой помидор,

Хохотливое бегство назад»‎.

Помимо текстов песен, Летов писал собственно стихи под влиянием авангарда начала XX века. Летов любил Введенского и Хармса, а также в духе Кручёных и Хлебникова экспериментировал с заумью — создавал новые слова и наделял их смыслами. Например, у Летова есть стихотворение «Канализация», в котором каждая строка составлена из букв слова «канализация».

В середине 1980-х мать одного из участников «Гражданской Обороны» написала на группу донос в КГБ. Почти каждый день Летова и его друзей вызывали на допросы. Когда некоторые музыканты подписали признание в антигосударственных действиях, Летов решил покончить с собой. Его положили в психбольницу и принялись методично уничтожать — накачивали лекарствами, подавляющими психическую и интеллектуальную активность. Чтобы не сломаться, Летов целыми днями писал рассказы и стихи.

Тема репрессий не раз возникала в песнях «Гражданской Обороны»: тут и «Новый 37-й», и «Новая патриотическая»‎, и «Мы — лёд»‎, написанная о майоре Владимире Мешкове из КГБ, который занимался делом Летова.

Многие песни восьмидесятых были направлены против жестокости советского молоха: СССР предстаёт царством абсолютной смерти, как в песне «Некрофилия», а апофеозом некрофилии становится очередь в Мавзолей. Песня „Я ненавижу красный цвет“‎ — вишенка на торте отношения музыканта к Стране Советов.

Песни Летова напоминают агитки — он будто пишет лозунгами, зовущими сопротивляться. Бунт музыкант называл единственной свободой. Вот как он определял своё творчество: «Все, что я делаю, — это призыв на тотальный и чудовищный бунт против Всеобщего Закона и Порядка, против всех сил, богов и прочих „властей“. Да, нас несомненно ******** [уничтожат] — как и всегда. Это бой, заранее обреченный на полный провал. Однако в этом — наша дикая, крамольная, неописуемая победа — наша свобода не смириться со своим жребием. Свобода — проиграть вам в рожу!»‎

Один из самых неоднозначных моментов в жизни Летова, оттолкнувший от него многих фанатов, — вступление в ряды Национал-большевистской партии (объявлена в России экстремистской организацией), прямиком к националистам Эдуарду Лимонову и Александру Дугину. При СССР Летов не проявлял симпатии к подобным идеям, а тут ещё и начал заигрывать с коммунизмом, против которого столько высказывался в песнях. Летову было необходимо действовать, быть в оппозиции, бунтовать, — и лучших соратников для этого он не нашёл. В девяностые он часто выступал на политических стачках, радикально высказывался о войне и благодаря этому оставался в том же статусе, что и в восьмидесятые, — подпольщик, революционер, враг истеблишмента.

Вопрос о политической принадлежности Летова открыт. Его называют коммунистом — не из-за членства в НБП, и он уж точно не ностальгировал по СССР. Речь скорее про веру в коммунизм как в идею безгосударственного общества, — а это близко к идеям анархизма.

Музыкант постоянно размышлял об анархизме и анархии. Эти мысли были выстраданы личным опытом, а не взяты у теоретиков анархизма: он пережил опыт государственного преследования. В процессе личностной эволюции он пришёл к очевидному выводу, что на практике осуществить такой строй невозможно, — но так и остался анархистом:

«Анархия — это такое мироустройство, которое лишь на одного. Двое — это уже слишком, безобразно много. И, судя по всему… все кругом испокон печально доказывают то, что и на одного-то — это уже слишком жирно»‎.

В песнях Летов высказывался ещё парадоксальнее. Формулу «Всё, что не анархия, — то фашизм» он уточнял замечанием: каждый хочет «быть фюрером». Другими словами, человечеству не хватит ответственности, чтобы мирно существовать при анархизме, уважать чужие интересы и не навязывать друг другу свою волю.

Свою модернистскую искренность с уникальными авторскими формулировками Летов совмещал с постмодернистской любовью к цитированию. В известном смысле он был культурным куратором, формировавшим мировоззрение фанатов: они стремились читать то же, что и он. Например, автор этого текста прочитал «Красный смех» Леонида Андреева, «Игру в бисер» Германа Гессе, «Невыносимую лёгкость бытия» Милана Кундеры и «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсии Маркеса потому, что послушал альбомы Летова с такими же названиями.

Летов органично вплетал отсылки к чужим произведениям в полотно своего текста — если не знать первоисточника, то и не распознаешь игру с цитатами. Ницшеанское «Всё, что нас не убивает, нас делает сильнее» в песне «Крепчаем»‎ неотличимо от типичных формулировок Летова. Сам музыкант не разделял знания на свои и чужие — он считал, что они, как ноосфера, существуют вокруг человека и принадлежат всем. Это значит, например, что «Сто лет одиночества» придумали не Маркес и не Летов, они лишь взяли существующие знания и использовали их. Егор говорил про цитирование:

«Это как взять и достать с чердака старую игрушку, сдуть с неё пыль, подмигнуть, оживить — и да будет Праздник!»

В 1988 году Егор вместе с коллегами по «Гражданской Обороне» Олегом Манагером Судаковым и Константином Кузей УО Рябиновым создал группу «Коммунизм». За три года музыканты записали аж 14 альбомов. Идеи и эстетика проекта были вдохновлены советским концептуализмом — постмодернистским направлением в живописи и литературе, которое в иронической форме и совершенно разных форматах перерабатывало советскую действительность.

Музыканты выбрали для «Коммунизма» формат коллажа — компилировали слова и музыку других авторов. Они смешивали стихи советских поэтов со стихами модернистовов начала XX века или речами политиков — Ленина, Брежнева, Хо Ши Мина, а музыка была набита семплами или фонограммами. Часто всё сопровождение песни было заимствовано: у панк-групп («Кто в России не бывал» — Ramones), классических композиторов («Родина слышит» — Шостакович), советских авторов («Любви не миновать» — Раймонд Паулс) или классиков рока («Пусть будет так» — The Beatles). А в песне «Мы Америку догоним на советской скорости!» музыканты положили на мелодию популярной на советском ТВ композиции Popcorn стихи хрущёвских времён про кукурузу.

Во всех своих проектах, но в «Коммунизме» особенно, Летов перерабатывал культурное наследие Советского Союза. Егор любил писателя Андрея Платонова и, как и он, использовал элементы советского официального дискурса: синтаксические штампы, бюрократизмы, фигуры речи. Он мог использовать их в первозданном виде и потом иронично обыграть в музыке или поэтически обработать. Нежность и позитив соседствовали в песнях со страхом и болью, иллюстрируя контраст между советскими идеалами и страхом перед государственными репрессиями.

Главная фигура советского искусства — Ленин, и ему же посвящён целый альбом «Коммунизма» «Лениниана». Образ вождя мирового пролетариата‎‎ здесь распадается на части, разлагается, в отличие от мумифицированного тела в Мавзолее. Получасовой коллаж собран из отрывков фильма тридцатых «Ленин в Октябре»‎, гимна Таджикской ССР, детских песен, отрывков речей Ильича, голосовых импровизаций и другого материала.

Песни Летова — это поиски ответов на важнейшие метафизические вопросы о человеке. Как и философы-экзистенциалисты, Летов писал об обречённости личности на жизнь в сложившемся миропорядке и на поиски выхода из неё.

Музыкант чувствовал собственную инаковость и искал способы выйти за пределы окружающей реальности — отсюда его характерное «Я летаю снаружи всех измерений»‎‎. В одиночку выбраться трудно, поэтому его лирический герой пытается обрести чувство единства с другими людьми. Люди в картине мира Летова слабы, и эту же разочаровывающую человеческую слабость он ощущает в себе: «Внутри твоей реальности гуляют сквозняки, внутри твоей тревоги притаился партизан, внутри твоей стерильности воняет колбасой <…>. Я иллюзорен со всех сторон».

В «Зоопарке» Летов поёт о том, что ищет сумасшедших, смешных и больных, чтобы уйти «отсюда»‎ — по всей видимости, из «нормального»‎ общества, то есть из зоопарка.

Нормальность тяготит музыканта — он не желает «играть в бисер перед стаей свиней». И музыка становится способом выхода из неё, а другие музыканты — вдохновляющим примером. В песне «Харакири» он говорит: «Сид Вишес умер у тебя на глазах, Джон Леннон умер у тебя на глазах, Джим Моррисон умер у тебя на глазах, а остался таким же, как был»‎.

Тексты песен Летова очень импонируют юности, поскольку содержат радикальные максимы поведения и мышления: «Я всегда буду против», «Всё, что не анархия, то фашизм», «*** на всё на это — и в небо по трубе»‎‎‎. Психологические состояния, которые описывает Летов, не имеют средних значений, это всегда крайности:

  • Если плохо, то как в песне «Джа на нашей стороне»: «Вы нас уничтожите, / Вы нас испоганите, / Ведь нам ужасно голодно, / Нам ужасно холодно».
  • Если хорошо, то как в песне «Кайф или больше»: «Но мне придётся выбирать, / Кайф или больше, / Рай или больше, / Свет или больше…».

В автоинтервью «200 лет одиночества»‎ музыкант сыпет максимами. Это то ли политические лозунги, то ли философские идеи: анархия — мироустройство для одного человека; Вавилон падёт; абсолютная свобода; влияние каждого действия на весь мир; творчество, которое спасло бы мир от духовной деградации и с которым можно было бы сказать Солнцу «подвинься».

В песнях Летова часто можно услышать, как он фактически растворяется в природных явлениях. Это и рефрен «Мы — лёд под ногами майора», ‎и песня «Лес»‎, где человеческий лес ядовитыми выхлопами убивает индустриальная цивилизация. Музыкант на самом деле любил природу: ходил в походы, гулял по лесу и даже сидел четыре часа подряд в ванне ради контакта с водой. И как знать, возможно, тот мем про Летова, который не умер, а на самом деле прячется в тайге, и не мем вовсе.

По словам Егора, из панка местечково-политического характера он превратился в экоанархиста, озабоченного вселенскими проблемами — будто боль всей планеты отзывалась в его душе. Отсюда так много животных образов в его поздних альбомах. Максим Семеляк в книге «Значит, ураган»‎ пишет, что на позднем этапе творчества Летов стремился раствориться в едином мировом потоке. Он написал песню «Нас много» с такими словами: «В пернатый звон погрузиться с головой, / Цветным дождём покатиться за порог, / В который раз босиком навеселе / Крутить-вертеть пёстрый глобус молодой»‎.

В 1990-м Летов распустил «ГрОб», потому что группа, по его мнению, стала слишком популярна — и от этого проект как будто терял смысл. Он собрал новый проект «Егор и О****еневшие» и намеренно выбрал нецензурное название, чтобы обсуждать его в официальных медиа стало тяжелее. Своей лучшей аудиторией он считал тех «сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных»‎, о которых пел в «Зоопарке»‎, — изгоев, ищущих прорыв в иное измерение.

Вот что Летов говорил о популярности:

«Вообще, я завёл правильную политику, сразу, как только начал заниматься творческой деятельностью: я полностью обезопасил себя от появления на телевидении — с помощью мата, резких политических заявлений и эпатажа. Потом, когда случился переворот, назвался коммунистом — чтобы меня ни в коем случае не начали расхваливать. Как только в 89-м году началась гробомания, я тут же разогнал группу. Затем назвал её „О****еневшие“: чтобы о нас максимально трудно было упоминать СМИ, чтобы нигде не могли процитировать. Всё время приходится лавировать и выдумывать какие-то новые ходы, чтобы себя обезопасить от конъюнктурности».

Ещё больше Летов дистанцировался от русского рока, к которому относился крайне негативно. Он говорил, что слушать русский рок позорно, и особенно критиковал московских исполнителей — например, Гарика Сукачёва. ДДТ и «Алису» он обвинял в продажности, а почти все группы — в плагиате западного рока. По его мнению, почти все ленинградские рокеры воровали мелодии как из популярного рока вроде Боба Дилана, так и у андерграундных групп вроде Fairport Convention.

Рок-тусовка отвечала Летову взаимностью — его песни не крутили даже по «Нашему радио». На всё это Летов реагировал строкой, ставшей легендарной: «Любит народ наш всякое г****»‎.

Если покопаться в сибирской музыке поглубже, то можно обнаружить целый пласт сибирского панка — так назвали ряд групп из Омска, Новосибирска, Тюмени и других городов. В конце восьмидесятых их, помимо географии, объединила единая лоу-фай-стилистика, интерес к фольклору, постмодернистская цитатность и полная отбитость звучания.

Некоторые сибпанк-группы прямо связаны с Летовым: они выпускались в «ГрОб Records» — независимом лейбле, который базировался в квартире Летова. Там Егор обустроил свою студию. Сначала он писал только свои альбомы, но потом подтянул единомышленников. По словам Егора, никто из «Гражданской Обороны» не вкладывался рублём в гитарные педали или средства звукоизоляции, — он сам покупал оборудование на деньги с концертов. Качество звука в домашней студии Летова было, конечно, далеко от профессиональных студий в Москве, но андерграундным панкам в Сибири больше и не требовалось. Грязный и шероховатый результат отвечал их идеологии.

На «ГрОб Records» были подписаны Янка Дягилева, «Чёрный Лукич», «Враг народа» и многочисленные проекты участников «Гражданской Обороны», в которые часто входил сам Летов. Например, группа «Анархия» — это панк-группа Олега Манагера Судакова, в которой Летов писал музыку и играл на гитаре.

Если Егор не хотел стать частью массовой культуры, но в народную был не прочь войти — её он считал честной и настоящей. В обычной жизни музыкант часто использовал просторечную лексику: «осерчал» вместо «разозлился», «одёжа» вместо «одежда». Те же народные словечки регулярно проскальзывали в песнях.

Песни «Коммунизма» особым, извращённым способом перерабатывали народное творчество. Например, романс «Чёрный ворон»‎, и без того мрачный, превратился в совершенно апокалиптичную песню: нежная гитара положена на чудовищные бесконтрольные крики и адский шум.

Композицию «Насекомые» Егор написал под впечатлением от шаманской ритуальной поэтики северных народов. А известная песня «Про дурачка»‎ была написана после поездки на Урал, где Егора, по его словам, укусил энцефалитный клещ.

В бреду Егор переработал народный заговор на смерть «Ходит покойничек по кругу, ищет покойничек мертвее себя»‎. Первая версия песни была акапельной, ближе к народному варианту, а потом легла на гитары.

Некоторым песни Летова кажутся слишком депрессивными и чернушными. Однако сам Егор такую позицию отвергал и говорил:

«Все мои песни (или почти все) — именно о ЛЮБВИ, СВЕТЕ И РАДОСТИ. То есть о том, КАКОВО — когда этого нет! Или КАКОВО это — когда оно в тебе рождается, или, что вернее, когда умирает. Когда ты один на один со всей дрянью, которая в тебе гниёт и которая тебя снаружи затопляет. Когда ты — не тот, каким ДОЛЖОН быть!»‎

У фон Триера в «Меланхолии» депрессивная героиня Кирстен Данст способна действовать во время планетарной катастрофы, потому что и так всегда ожидала конца света, — тогда как здоровая сестра в панике не владеет собой. Насколько известно, Летов в депрессию не впадал, но мысли о страшных временах вызывали в нём прилив адреналина, восторг и готовность действовать — это можно назвать жизнью по-настоящему. Поэтому в песнях Летова описания смертей внезапно чередуются с исступленным весельем, когда исполнитель орёт: «Веселее некуда, веселее нельзя».

В песнях «Оптимизм» и «Убивать» слова о скорой смерти повторяются в каждой строке. В них нет вселенской печали — скорее их можно назвать оживлёнными и истерично-восторженными.

Если вы прочитали статью, но так и не поняли, каким был Егор Летов, это нормально. Едва ли вообще нужно понимать этого музыканта — его иррациональность и фрагментарность лучше всего постигается на невербальном уровне, то есть чувствами.

Скажем, песня «Офелия». Вроде как это песня про возлюбленную Летова Янку Дягилеву, утонувшую, как и шекспировская героиня. Но при чём тут «пузатый дрозд», «мохнатый олень», «змеиный мёд», «резиновый трамвайчик»? Даже если у всех этих образов есть скрытый символизм, едва ли нужно трактовать их буквально — магическая атмосферная экспрессия песни от этого только пострадает.

Сам Летов считал слова невыразительными и условными‎: «Скуден язык, Нищ, Жалок, и убог. Все это создано — все слова, понятия, системы — сам язык — для болтовни. Слова недостойны НАСТОЯЩЕГО языка. Через них можно задать как бы вектор, образ, указочку. Но ведь всё это… не самодостаточно».



Научитесь: Бесплатная профориента­ция Узнать больше